Погоня

Рассказ

Грянул выстрел. Застреленный зверек упал с кедра, собака схватила его острыми зубами и долго трясла. Охотник, не спеша, подошел из-за лиственницы, не стал отгонять собаку и, словно забыв про убитого им соболя, стал передергивать затвор своей «мелкашки». Э-э, Шагар не из тех, кто не знает об охотниках, которые остались ни с чем, когда соболь ускользал из собачьей пасти. Он знал, что собака не может прокусить шкурку соболя и сама бросит его на снег, как только ценный зверек испустит дух. Разве легко, только выйдя с костра, сразу напасть на след и убить соболя? Душа охотника невольно запела. В притихшем лесу будто послышались впитавшиеся в сознание мелодии про кедровую тайгу, про родину с бурлящими голубыми реками, казалось, они зазвенели в холодном воздухе, снимая иней на кедрах. Охотник, нагнувшись, взял еще не остывшего соболя и по обычаю почтительно преподнес его ко лбу со словами: «Оршээ Хайыракан! Будь милостив Хозяин тайги!» Он сел на валежину, очистив с нее снег ногой, зажег папиросу и, лаская собаку, заговорил:

— Молодец, Каргал, молодец! Иди сюда. Что это?.. Курут, сушеный творог. На, ешь! Удача сама нам в руки идет, Каргал. В верховьях Шивилига не так уж много соболя. Не упустил ты такого крупного! Я три года про тебя был наслышан: настоящий соболятник ты. Как мой старый Арзылан, который всегда бежит наперерез убегающему соболю. Хорошо! Э-э, Арзылан-то может эту зиму не пережить. Если в одно утро найду околевшее его тело, придется мне по обычаю положить в его пасть нутряное сало и затащить в овраг. Бедные вы животные, век у вас короткий! С годовалого щенка до двух-трех лет вас учишь, а после восьми лет нет пользы от вас, только вертитесь вокруг костра… Спустившись с тайги, у хозяина твоего, старика Сандуу, выпрошу одного твоего щенка. В следующем году он станет одиннадцатимесячным — подходящий возраст для обучения охотничьей собаки… Ага! Что такое, Каргал, какие у тебя большие соски, а? При таком животе и при таком большом снеге… В общем, ты молодец.

Шагар, мужчина лет сорока, с широкими скулами и внимательным взглядом в узких глазах, нагнулся и внимательно осмотрел брюхо своей собаки.

Беспородная, но крупная собака, с мордой овчарки, с хвостом лайки, сидевшая у лиственницы, словно понимая человеческую речь, двигала взад-вперед своими заостренными ушами, то кивая головой, то поднимая острый нос, втягивала таежный воздух, сидела гордо, выражая тем самым, что она знает свое дело в тайге и выполнит его. Позавчера он попросил своего соседа Кудерек, который сообщил ему, что в верховьях Шивилига нашлись следы соболя, чтоб он нанял ему у своего свояка эту собаку. Тогда Шагар полушутя-полусерьезно сказал: «Если чабан Сандуу откажет в моей просьбе, передай ему, что я все равно выращу любого другого щенка и в отместку назову того щенка его именем». И вот вечером сосед действительно привел собаку и со словами: «Вот это и есть знаменитая собака чабана Сандуу!» — растворился в темноте. Весь вчерашний день Шагар добирался на коне до верховьев реки и, хотя заметил, что его собака брюхата, не обратил внимания на соски Каргала, ему не терпелось посмотреть ее в охоте. А сейчас увидел, как покраснели бока Каргала, облезла брюшина, а кончики сосков стали розовыми.

— Старик Сандуу знает, наверное, когда его собака должна ощениться, а то не отпустил бы ее в тайгу. В такой мороз не стану же я спускаться с верховьев реки со слепыми щенятами! — бормоча себе под нос, выпрямился Шагар. Мелодии, ласкавшие его слух, исчезли. — Вставай, Каргал! Это не теплый навоз твоего хозяина Сандуу, где ты привыкла нежиться. Бери след!

Охотник встал с места, бережно засунул за пазуху соболя и пошел за серой собакой, так похожей на волка; собака, только заслышав ругань своего нового хозяина, шмыгнула между кедров и лиственниц.

Ноябрь был на исходе, на верховьях реки снег глубокий, выше колена, поэтому охотник шел, волоча ноги, как при броде. Он четко читал, как по букварю, следы перемещавшихся по лесу копытных и следы когтей других животных, даже штрихи от крыльев птиц. Каргал, принюхиваясь к старым следам соболей, перепрыгнула заячью тропку, стерла глухариные следы и, перейдя на кабарожью тропу, взяла вверх по реке. Речка Шивилиг, с откалывающимися берегами на расстоянии длины аркана, шумела, борясь с холодом и льдом. Идешь, и кажется, будто рядом гулит грудной ребенок; остановишься — будто кто-то убаюкивает ребенка горловым пением; а пройдешь, нагнувшись под веткой с шапкой снега, кажется, будто вдалеке раздается множество голосов…

И тут показались искомые следы. Незамерзшие парные следы! Шагар, сдержав дыхание, прислушался, оборачиваясь кругом. Ни звука, не считая шума реки и стука сердца. Только, было, шагнул по следу, как впереди снова эхом залилась собака.

— Отличнейшая собака! Выйдя с костра, всего-то за два часа загнать двух соболей на дерево! Если так пойдет, то малочисленный соболь в верховьях Шивилига весь будет наш! Не зря я утром совершил обряд поклонения Хозяину тайги, приговаривая охотничий чалбарыг: «Ты полон удачи, мое небо — отец, и моя мать — земля! Ты пешему даешь мысли, а скачущему — силу, мой родной край, оршээ! Пусть вершина хребта будет у тебя, а добыча останется у меня. Пусть перевал высокий будет у тебя, а полные переметные сумы — у меня. Пусть красивые зверьки твои станут моей добычей, золотая моя тайга!»

От этих мыслей у Шагара снова в ушах зазвенели мелодии. Он шел, разгребая снег. Из-за пронзительного лая Каргала до кедра, с загнанным на него соболем, расстояние показалось равным времени закипания чая на костре. Шагар, запыхавшийся, подбежал к толстому кедру, где собака, подняв хвост, беспрестанно лаяла… Где же он?

Собака, подняв морду, бегала вокруг кедра, ища затаившегося между веток соболя, а руки охотника уже проверили и подготовили прицел и затвор ружья. Между ветками показалась круглая головка с маленькими ушками и глазками-бусинками — прогремел выстрел. Тьфу ты!.. Промазал. Сыплются проклятия. Соболь, как извившаяся вокруг голого ствола кедра черная змея, забегал вверх-вниз по стволу. Шагар из-за боязни упустить охотничье сокровище никак не мог вытащить пулю из патронташа и изо всех сил стал натравливать свою собаку:

— Каргал! Каргал! Хватай! Хватай! Он спускается! Сейчас спрыгнет на землю. Держи его, Каргал!

Когда мушка стала искать по стволу увертливого зверька, тот перепрыгнул на рядом стоящее дерево. Лай оглушал. Охотник бежал, не спуская глаз с зверька, и вдруг запнулся о ветку и упал ничком в снег. Он не обратил внимания на слетевшую шапку и боль в спине. Когда Шагар вскочил, весь мокрый от липкого снега, соболь уже черной молнией спрыгнул на землю. Каргал побежал вслед, вихря снег. Охотник был без ружья и увидел, что соболь скользнул в щель курумника. Чтобы унять обиду, подкатывавшую к горлу, он пнул под хвост собаку, обнюхивавшую курумник, где пропал соболь.

— Ах ты, сука! Брюхо свое еле волочишь! Как ты могла упустить соболя из виду?

Она не ожидала такой злости от нового хозяина и, громко взвизгнув, убежала подальше, обернувшись, стала зализывать место, куда попал резиновый сапог, чтобы хоть немножко унять боль…

Вечером при свете костра Шагар, снимая шкуру с увертливого ценного зверька, по своей привычке разговаривать с самим собой, изливал мысли гревшейся рядом собаке:

— Люди, Каргал, дерутся до крови и дружат до богатства. Давеча, сгоряча, я тебе больно сделал, и теперь нам осталось дружить до богатства. Я никогда не пинал собак, что это с моей кривой ногой! По правде говоря, если бы не было такого соболятника, как ты, хоть носись они здесь стаями, не дались бы мне в руки. По идее, мы сейчас должны устроить пир. Обязательно должны сварить либо бараний курдюк, либо грудинку. Этот обычай пришел из древности, как говорил мне мой дед. В те времена соболь был редкостью. За зиму охотник убивал лишь одного-двух зверьков. И потому эту драгоценную добычу носят за пазухой и по каждому соболю устраивают небольшой праздник, говоря сегодняшним языком. А я, дурак, второпях забыл курдюк взять, оказывается, только ребра да переднюю конечность закинул в переметную суму. Погрызешь мягкие ребрышки, супу поедим. Э-э, как же так, упустили мы второго соболя в большой курумник! Моя вина, что я в голову целился, как в белку. Завтра с утра возьмем след этого соболя с курумника и будем преследовать. Видимо, в верховьях Шивилига это единственный оставшийся соболь, Каргал. Другие были, но обратно за хребет убежали. Завтра достанем этого хитрого соболя и отправимся домой, в обратный путь. Зачем здесь в мороз оставаться лишнюю ночь?

Охотник ласково, как на маленькую беззубую дочурку, глядел на одолженную им собаку. Потряс снятую шкурку, развернул, посмотрел шерсть, подул на нее с разных сторон и, выказывая свое одобрение, покряхтел. Он взял тушку соболя, всю обвитую продолговатыми мышцами, и сделал надрезы на суставах конечностей, туловища, при этом приговаривая:

— Не будь бегучим, не будь легконогим, не прячься в корневища, не уходи за перевалы!

Согнул тушку дугой и припрятал ее в корневище поваленного большого кедра.

После плотного ужина, устроенного в честь дорогой добычи, Шагар начисто обглодал баранью лопатку и положил ее на красные угли, при этом шепнув про себя:

— О, Хайыракан, моя тайга с тысячами дерев, с сотнями быстрых речушек, скажи, милостив ли будет небо-отец, скоро ли добыча придет в руки, скоро ли в путь-дорогу домой отправимся?

Он сидел, не шевелясь, словно пень с белой головкой. Точно так же сидела Каргал, прекрасно знающая порядки у костра, чтобы не сглазить предсказания бараньей лопатки.

Очень осторожно, словно обнаружил в костре еще одного прятавшегося зверька, охотник снял с углей почерневшую баранью лопатку, дал ей остыть и при свете костра внимательно разглядел в ней каждую трещинку. «Хорошо: небо ясное, длинный язык встретился с огнем — добычу возьмем, но когда?.. Ага, а почему нет подхвостного ремня седла? Значит, не скоро мне седлать коня… Ничего не понял…» Шагар глубоко вздохнул и со словами: «Тоорек, тоорек!» — обломал обгоревшую до черноты баранью лопатку…

Наутро Шагар добрался до большого курумника засветло, как только стала видна мушка, а вернулся к костру уже в потемках мрачнее черной тучи. Проверяя ремень недоуздка на голове своей вороной лошади и привязанный к кольцу аркан, он, как бы извиняясь перед лошадью, проговорил:

— Соболь сегодня тоже ушел. Придется остаться. Здесь под снегом травы много, щипай травку! Привяжу тебя теперь в другом месте.

Просушивая у огня заледеневшую спинку фуфайки, он потрогал толстыми пальцами, измазанными сажей и смолой, подбородок, покрытый колючей щетиной и, глубоко вздохнув, вспомнил прошедший день.

Оказалось, что соболь еще ночью ушел с большого курумника. Увидев такое нагромождение камней, местные охотники только молча качали головами — под ними не только соболь, собака дворовая спрячется — и не найдешь. Следы на снегу были мерзлыми, поэтому Каргал, немного принюхиваясь, оставлял их. Шагар был полон надежды достать соболя в месте, где он ляжет отдыхать в полуденное время, пустил по следу собаку, а сам, не теряя из виду следов, перевалил за перелесок и, поднимаясь в верховья реки, вошел в бурелом, оттуда еле ноги вынес, затем направился в сторону тайги на противоположной стороне Шивилига и спустился по границе леса… Собака взяла след. Он спустился снова в узкую долину реки и поднялся по ложбине. Здесь, на солнечной стороне упиравшейся в небо Черной скалы, среди багульников, где только что пробежала стая диких кабанов, след пропал.

И охотник, и его собака до обеда не могли выйти на след. Голова опухла, и глазам стало больно от белого снега. Шагар вдруг заподозрил неладное и, вскарабкавшись по скале на высоту лиственницы, обнаружил четко отпечатанные парные следы, которые охотник узнал бы из тысячи следов. Каргал обежал скалу и взял след. Охотник не пошел за собакой, а ждал, покуривая час, другой. В ожидании он стал зябнуть, мерзли ноги в длинных резиновых сапогах. Когда на западе, на высоте в два вершка над хребтами, фарфоровое зимнее солнце, потеряв надежду разогреть своими беспомощными лучами мерзлую землю, быстро закатилось, из ближней ложбины отчетливо послышался лай собаки. Шагар не бежал, а стремительно летел по косогору, заросшему молодыми лиственницами.

Его сука рылась в корневище большой лиственницы, сломанной молнией. Он развел костер и его дымом стал выкуривать зверька. Ни слуху, ни духу. Он обошел по большому кругу сломанную лиственницу, и словно лавина камней сошла с Черной скалы — то были проклятия из уст Шагара. Оказалось, что юркий зверек спустился, не оставляя следа, пробежав по лиственнице, верхушка которой упиралась в землю.

Каргал молча сидела у корневища, где улетучились последние остатки запаха ненавистного ей зверька, и удивлялась безмолвию нового хозяина, от нечего делать стала лизать то лапы, то живот, то, приподняв голову, наблюдала за охотником. И он действительно стал советоваться с верным товарищем, как будто та понимала человеческую речь.

— Знаешь, почему этот зверек не достается нам уже два дня, Каргал? Не знаешь, мой дорогой. Так создано в природе: когда жизнь висит на волоске, любое живое существо, тем более дикий зверь, по-нашему говоря, применяет шесть способов, семь приемов, чтобы не попасться нам в руки. Если у нас глаза зорче, слух острее, и мы хитрее его — то только тогда сможем взять его, ты это прекрасно знаешь, Каргал. Мы еще не освоили, по-охотничьи говоря, все девять наук охоты на соболя. По-моему, Каргал, сейчас дело оборачивается по другому руслу. С завтрашнего дня мы погонимся за соболем не за его шкуру, не за его цену, а за то, чего мы все-таки стоим как охотники. Хоть ты и самка, Каргал, ты стоишь больше самца. Либо зверек убежит за хребет, где его уже никто не достанет, либо мы засунем его за пазуху. Поняла?

Согбенная спина охотника выпрямилась, и глаза его с постоянным настороженным взглядом стали излучать какую-то радостную мысль и желание…

Созвездие Плеяды всю ночь зорко охраняло покой человека и собаки, и к утру оно спустилось, заглянув в шалаш из кедровых веток. Шагар тут же проснулся и раздул костер. Он налил собаке остатки вчерашнего супа, а сам выпил горячий чай и в потемках скрылся в таежном лесу.

Только вечером, когда зимнее неяркое солнце закатилось за горизонт, к костру приплелся охотник, похожий на чучело. Лицо его было чернее грозовой тучи. Он бормотал себе под нос:

— Я ведь загнал соболя в курумник, а ты с утра убежала от меня. Целый день тебя звал, сейчас я с тобой расправлюсь, сука…

Вокруг костра стояла убаюкивающая тишина, под кедром стоял одинокий шалаш. Только его вороная на привязи приподняла голову и, узнав хозяина, потихоньку заржала. Охотник ударил друг о друга свои мерзлые резиновые сапоги и, чтобы сменить обувь, заглянул в шалаш.

Вот это дела! На меховой безрукавке удобно разлеглась Каргал и, виновато поглядывая на него, аккуратно вылизывала маленьких черных существ под собой. Собака ощенилась!

Сознание его потемнело. Словно во сне, Шагар неосознанно перевязал лошадь, не стал даже варить остаток мяса, сварил только чай. Ночная темень заволокла всю Вселенную, и холод стал пробираться со всех сторон. Он зажег большой огонь и заговорил с собой:

— Проклятье! Сволочь Кудерек, нанял мне брюхатую суку, которая должна была ощениться не сегодня-завтра. Что, Сандуу выжил из ума, что ли, не знает, когда должна была ощениться собака? Тьфу! Сейчас щенная сука не оставит своих малышей, не пойдет по следу. Что, так и оставлю соболей Шивилига, которые раздразнили меня?.. Странно, за всю свою жизнь никогда не оставлял соболя… А еще хлестче, что в дремучей тайге при мне ощенилась собака! Придется завтра возвращаться домой, приторочив щенят…

Шагар не смог как следует выспаться от роившихся в голове мыслей, и ночь ему показалась длинной, а мороз крепким. Его узкие глаза покраснели. Он кое-как дождался, когда созвездие Плеяды заглянуло в шалаш, растопил лед, сварил чай, поел сам, накормил собаку и, пока собирал постель и переметные сумы, темная ночь успела припрятать звезды. Седлая свою вороную около костра, Шагар не стал разговаривать ни с собакой, ни с самим собой — чего не бывало раньше. Его и так смуглое от рождения лицо совсем потемнело, никогда не опускавшийся взгляд накрыла пелена, и все кругом затихло, словно чувствуя его состояние.

Сука с втянувшимся животом перестала лизать тарелку; голые, как мыши, щенки перестали пищать; даже шипения горевшего с треском огня не стало слышно; вороная лошадь еле сдерживала свое шумное дыхание.

Звеневшую в ушах тишину вдруг нарушил крик ворона. Шагар встрепенулся от неожиданного крика птицы, облетающей реки и хребты в поисках падали. Он поднял голову и увидел на мрачном небе птицу, махавшую крыльями над белым лесом, который перестал радовать душу. Когда птица, продолжая издавать гортанные звуки, перелетела через Черную скалу, с его лица, с широкими, как бычья лопатка, скулами, с наморщенным лбом и с глазами, в которых появились дальние огоньки, скорбное выражение исчезло.

Мысли изменились! Теперь лес, окутанный мраком, ожил, деревья сбрасывали с себя иней и снег, птицы весело щебетали, лед на реке трескуче постреливал, а огонь весело разгорался. Даже щенки под ногами, нагружаясь друг на друга, запищали, ища соски своей матери.

Шагар снял с себя меховую шубу и бросил ее на зашнурованные переметные сумы. Где его ватная телогрейка? Он за время, равное времени между двух выстрелов, помолодел лет на двадцать, бегом подбежал к своей лошади, с первого же раза выдернул аркан, снял седло, уздечку и привязал лошадь ближе к костру. Подозвав собаку, привязал ее веревкой к лиственнице. В приготовленный еще с утра мешок засунул большеголовых щенят, будто собирал и кидал навозные мерзлые лепешки в него, взял ружье и пулей кинулся за шалаш. Быстрей, быстрей! Нельзя оглядываться и останавливаться!

Он удалялся по берегу реки, заваленному лиственницами, между елей, ветки которых больно хлестали лицо. Пронзительный лай Каргала, оставшейся возле костра, начал раздаваться эхом, в котором слышались то мольба, то угроза.

Когда Шагар очутился у Черной скалы с высокими лиственницами, казалось, в долине Шивилига эхом раздавался лай не одного, а десятков собак. Охотник спешил, мысли в его мозгу метались, как тени. И вдруг не слышно стало лая. Установилась тишина, только ветви багульника хлестали плечи, голову…

Он испугался тишины, ему нужен был хоть отдаленный лай Каргала. Но слух ничего не улавливал. У Шагара не было времени и сил обернуться назад, как вдруг что-то тяжкое сзади топнуло ногами, и чьи-то сильные руки легли на его плечи.

Свершилось то, чего он боялся! То были не руки, а лапы Каргала. Падая назад, Шагар понял, что сука перегрызла веревку, привязанную к дереву. Он упал навзничь на мох и уронил мешок с живым грузом. А Каргал мордой тыкала по мешку, искала своих пищавших щенят.

Шагар встал на ноги, шмыгнул носом и, как бы оправдывая свое действо, смиренно сказал:

— Ну, что ты так, Каргал, а? Я же не понарошку ведь. Останемся без соболя — ни тебе, ни мне почета не будет. Ты вот сколько раз щенилась? А где твои щенки? В будущем году дашь приплод, а сейчас нам надо охотничью честь защитить. Поняла?..

Он взвалил мешок с щенками на спину и пошел в сторону костра, а Каргал то пыталась достать щенят в мешке, то с радостью бегала вокруг нового друга, неизвестно для чего пытавшегося разлучить ее с кровью и плотью своей…

На этот раз Шагар привязал суку накоротко, чтоб она не смогла перегрызть зубами капроновую веревку.

Сейчас Шагар с ружьем на одном плече, а на другом — с мешком, в котором были новорожденные слепые щенята, почти бегом поднимался, карабкался по косогору с жимолостью. Не от крутизны склона, а от странного, копошившегося за спиной груза у него захватило дыхание, участилось сердцебиение, и сам он весь стал мокрый от пота. Ему показалось, будто не он сам, а кто-то другой с ворованными щенками за спиной карабкался по крутому склону, а сам он наблюдал за этим со стороны.

Казалось, прошла вечность, когда показались могучие кедры и небо с тонкими облаками. Это была вершина Черной скалы.

Шагар аккуратно положил на снег живой мешок, выровнял дыхание, закрыл глаза с заиндевевшими ресницами и схватился за сердце. Он, не спеша, открыл глаза, опутанные вокруг морщинами. В его взгляде исчезли капельки жалости, казалось, будто сверкнуло лезвие его охотничьего ножа. Где-то внизу заблестела серебряной ниткой речка, зачернели стволы лиственниц и кедров. Шагар поднял мешок, откуда послышались то ли плач, то ли мольба еще голеньких щенков, подошел к краю обрывистой скалы и, когда ему почудилось, что кто-то наблюдает за ним из поднебесья, прошептал: «Оршээ Хайыракан! Это не я, это мой усопший прадед совершил грех». И, раскачав мешок, он уронил его в черную бездну.

А когда бездна спрятала в свое чрево мешок с щенками, Шагар отер тыльной стороной ладони пот со лба и устало сел на снег…

Парные следы! Каргал аж фыркнула, взяв свежий след, и вихрем исчезла в лесной чаще. В ее уме исчезли мысли о набухших молоком сосках, о голеньких, исчезнувших внезапно щенятах, в голове вертелся только запах, который щекотно дразнил ее нюх, переданный по крови из поколения в поколение, который не спутаешь ни с каким другим запахом в таежной глуши. Она не видела впереди пружинистыми прыжками убегающего шустрого зверька. Но он оставлял запах, а главное — парные следы, по которым безошибочно, с каждым шагом уменьшалось расстояние между ними.

— Наконец-то! Четыре дня гнаться за одним соболем!..

У Шагара лицо засияло, как весенний день, когда Каргал потрясла добычу в зубах и бросила на снег. Он стряхнул снег с бурого соболя местного кряжа, с почтением несколько раз поднес его ко лбу: «Оршээ Хайыракан!» — и бережно положил его за пазуху, рассмеялся, даже пропел себе под нос одну из знакомых мелодий. И только тогда достал папиросу.

— Я в жизни не видел такого живучего соболька. Горы и тайга все это видят, оршээ! Только ты, Каргал, сумела его достать! Что и говорить, заколдованный, что ли, этот соболь. Лишил тебя твоих пятерых щенят. В этом помете сколько было мальчиков и девочек, а? А меня заставил что совершить?.. Ну, ладно… Все образуется! Жалость у охотника всегда должна оставаться за порогом его дома… А что это?..

Охотник перенес взгляд на собаку и от удивления раскрыл рот с прилипшей к нижней губе папиросой. Собака его, которая в трудной погоне оправдала свою охотничью славу, сидела на задних лапах и как будто что-то с трудом вспоминала, высунув язык, то закрывала, то открывала глаза. С ее двухрядных сосков на впалом, как пустой холщовый мешок, брюхе на снег струилось белое молоко. И, казалось, щенки, сброшенные охотником с мрачной скалы, как будто растворившись в снег, сосали набухшие соски матери, соединявшие их с окружавшим белым миром.